Йеѓуда Векслер: на стыке музыковедения и хасидизма

«Переход через Красное море» — из Советского Союза

Йеѓуда Векслер (1946–2020) родился в Советском Союзе, в Пензе. Там же он окончил музыкальное училище по классу фортепиано, а затем — Горьковскую консерваторию по классу композиции и музыковедения. Позднее он окончил аспирантуру по анализу музыкальных произведений и написал диссертацию^[1], однако завершить процедуру защиты и получить учёную степень не успел: сначала из-за реорганизации ВАК, а затем — в связи с подачей заявления на выезд из Советского Союза.

Р. Йеѓуда репатриировался в в Святую Землю в самый разгар праздника — в седьмой день Песаха 5739 (1979) года.

А дело было так.

Он ждал разрешения на выезд из СССР, ворота которого, как известно, были тогда закрыты наглухо — словно врата Египта. И вдруг долгожданное разрешение пришло. Но дата вылета выпадала на седьмой день Песаха, то есть на Йом-Тов.

Р. Йеѓуда позвонил какому-то раввину или хасиду, чтобы спросить, как ему поступить. Тот пробормотал в трубку несколько слов и тут же повесил её. Р. Йеѓуда звонил снова и снова, но каждый раз собеседник быстро произносил какие-то два слова, которые Йеѓуда никак не мог разобрать, и поспешно заканчивал разговор.

Наконец он расслышал:

«Пикуах нефеш».

Опасность для жизни.

И понял: на самолёт нужно садиться в назначенный срок.

Но и после приземления в Израиле испытания ещё не закончились. При выходе из аэропорта его тут же подхватили представители Сохнута (или люди, занимавшиеся в то время направлением новых репатриантов в кибуцы) и сказали:

— Пойдёмте, вы едете с нами.

— Нет, я еду в Кфар-Хабад, — ответил р. Йеѓуда.

— Нет, в Кфар-Хабад вы не поедете. Вы едете с нами! — заявили ему тоном, не допускавшим возражений.

Все его попытки настоять на своём ни к чему не приводили. Р. Йеѓуда был уже почти готов расплакаться.

И вдруг появился какой-то человек. Незнакомец шепнул ему, что именно нужно сказать этим людям, чтобы они позволили ему уехать в Кфар-Хабад. Р. Йеѓуда повторил сказанное — и его действительно оставили в покое. Позже р. Йеѓуда говорил, что это был пророк Элияѓу...

Так, прямо из аэропорта, р. Йеѓуда приехал в йешиву в Кфар-Хабаде.

Ему сказали:

— Иди к р. Менделу.

Имелся в виду знаменитый хасид р. Мендел Футерфас. Р. Йеѓуда изучал Танию с ним, а также с р. Моше Вишецким и р. Лейзером Нанесом, которому Ребе поручил заниматься с русскоязычными евреями.

Вскоре после прибытия в йешиву Кфар-Хабада р. Йеѓуда удостоился приехать к Ребе — это было в 5740 (1980) году.

На параде в Лаг ба-Омер его вместе с товарищем попросили быть вожатым группы русскоязычных детей, приехавших в том году на парад. Когда Ребе начал говорить на идише, дети стали жаловаться своему вожатому — р. Йеѓуде, — что ничего не понимают.

Мы не знаем точно, каким образом их слова дошли до Ребе. Но факт остаётся фактом: неожиданно Ребе начал говорить по-русски.

Это был первый случай, когда Ребе говорил на русском языке публично!

[Здесь можно посмотреть выступление Ребе на русском языке в тот Лаг ба-Омер.]

Р. Йеѓуда еженедельно проводил занятия для русскоязычных баалей-тшува — в отделении «Яд ле-Ахим» в Хадере и в синагоге в иерусалимском районе Рамот-Алеф.

Все явные случаи Божественного Провидения, происходившие с ним в жизни, р. Йеѓуда записывал и хранил, а детей просил после его ухода из жизни издать эти записи. К сожалению, до сих пор они так и не были найдены...

Хасид-музыковед: источник вдохновения

Р. Йеѓуда Векслер очень много сделал для распространения иудаизма и хасидизма среди русскоязычных евреев. В частности, он профессионально перевёл на русский язык около шестидесяти еврейских книг — с иврита, идиша, английского, французского и немецкого языков.

Мне самому довелось несколько лет работать в «Цеирей Агудат Хабад» над изданием материалов по иудаизму на русском языке, и я не раз сталкивался с тем, насколько трудно найти действительно хорошего переводчика. Поэтому я хорошо понимаю, насколько важным было дело р. Йеѓуды и сколь велика его заслуга.

Но я удостоился узнать р. Йеѓуду и как выдающегося музыковеда, открывшего для меня путь к изучению музыки в свете хасидизма.

Это было ещё до выхода моей первой книги «Музыка в свете хасидизма» («Негина ле-ор ѓа-хасидут», 5770/2010). Я долго и тщательно разыскивал любые упоминания и высказывания о музыке в источниках Торы, и каждая найденная крупица информации была для меня настоящей находкой.^[2]

В то время мне попались старые русскоязычные выпуски журнала «Возрождение», издававшегося организацией «Шамир» под руководством профессора Брановера. В нём публиковались статьи еврейских учёных на темы Торы и науки. Впервые эти выпуски я увидел у своего отца, человека с высшим образованием. По тому интересу, с которым он их читал, я понял, что речь идёт о серьёзных материалах высокого уровня.

И вот однажды... в № 10 «Возрождения» я наткнулся на огромную статью о нигуне «Арба Бавот» — «Четырёхвратном нигуне» Алтер Ребе.

Статья включала качественный перевод беседы Ребе Рашаба, посвящённой внутреннему смыслу этого нигуна^[3], а также подробнейший анализ его нотного текста, основанный на духовном объяснении из этой беседы. Анализ был выполнен на высоком профессиональном музыковедческом уровне^[4] и сопровождался схемами.

Этот номер вышел в 5748 (1988) году; вполне вероятно, что, как и другие издания «Шамира» тех лет, он также попал к Ребе.

Как бы то ни было, меня тут же охватило любопытство: кто же такой этот Йеѓуда Векслер, автор столь серьёзной статьи?

Я раздобыл его телефон и поехал к нему домой, в Бейтар.

Я пришёл к нему ещё совсем молодым — посоветоваться о своей работе — и показал ему черновики будущей книги «Негина ле-ор ѓа-хасидут». Ему очень понравилось то, что я писал. Я получил от него огромную поддержку.

В моих глазах р. Йеѓуда был просто гением музыковедения. Я относился к нему как к профессору, как к исследователю самого высокого уровня. Его огромная домашняя библиотека по музыковедению произвела на меня немалое впечатление. А скромность и простота, с которыми он разговаривал со мной, лишь усиливали моё уважение к этому дорогому человеку.

То, что ему понравилось написанное мною, имело для меня тогда особое значение.^[5]

Если взглянуть шире, в самом начале моего пути я почерпнул немало вдохновения для того, что сегодня называю «музыковедением в свете Торы», именно из статей р. Йеѓуды, которые он присылал мне на русском языке.

В одной из них он писал о музыке Густава Малера и показывал, каким образом еврейский композитор — несмотря на то что ради своей музыкальной карьеры принял христианство — выражает на самом музыкальном уровне крик своей еврейской души, в духе слов наших мудрецов: «Еврей, даже согрешив, остаётся евреем».

В другой статье он обращался к музыке Вагнера и пытался с музыковедческой точки зрения раскрыть, что такое «музыка йецер ѓа-ра» — музыка дурного начала, опираясь на описание йецер ѓа-ра в книге «Тания».

Для меня здесь заключалось принципиально новое понимание: не только искать, что источники Торы говорят о музыке, но и смотреть на саму музыку через понятия Торы и хасидизма.

В определённом смысле именно здесь было посеяно одно из семян того, что сегодня я называю «музыковедением в свете Торы».

Но важнее всего для меня была его работа о нигуне «Арба Бавот». Она стала своего рода подтверждением того, что путь, который я пытался проложить, — верный и значимый. Со временем эта область стала важнейшей частью моего предназначения — того особого вклада, который я стремлюсь внести в мир через исследование музыкальной мудрости, заключённой в Торе.^[6]

Р. Йеѓуда рассказывал мне, как однажды выступал на семинаре перед группой учёных — новых репатриантов — с лекцией о музыке в Торе.

После лекции к нему подошла растроганная женщина и сказала, что эта лекция стала для неё настоящим «спасением».

Музыканты, возвращающиеся к еврейской традиции, нередко ощущают болезненный разрыв между двумя мирами. А когда музыка раскрывается внутри мира Торы, множество мучивших сердце вопросов вдруг находят своё место и разрешение.^[7]

И в этом я тоже иду по следам р. Йеѓуды.

И ещё одному важному принципу он меня научил.

Однажды я послал ему свою статью с анализом нигуна — одну из первых моих работ такого рода. Это была статья о нигуне «Йемин ѓашем» Цемах-Цедека.^[8]

Он очень одобрительно отозвался о статье, но спросил:

— А какой вывод ты из всего этого делаешь? И как это помогает нам понять мир нигуна в целом?

Он дал мне понять: без вывода не хватает самого главного.

С тех пор эти вопросы направляют меня: всегда искать вывод и видеть в каждом нигуне целый трактат. Каждый нигун несёт в себе особое послание, которое способно пролить свет на мир нигуна в целом.

Сегодня, оглядываясь на путь, пройденный с тех встреч в доме р. Йеѓуды, я понимаю, насколько велико было его влияние на меня.

Он не был моим учителем в прямом смысле слова. Но он был одним из тех людей, которые в самом начале пути дали мне и поддержку, и направление: уверенность в том, что музыкой можно заниматься профессионально, не оставляя хасидизм за дверью, — и требование не останавливаться на восхищении, а искать смысл, принцип и вывод.

Да будет благословенна его память.